Родился в 1955 г. Был психологом, первая статья в научном журнале в 1979 г. Долго работал в психиатрии, пытался изучать и даже лечить всякие болезни. В 1986 г. был уволен из Института Бехтерева с перестроечным скандалом, много документированным в прессе. Тогда и потом писал книгу про историю психоанализа. Она долго не выходила. Теперь считаю себя филологом в довольно классическом смысле этого слова. Скоро защищу докторскую по русской литературе в Хельсинки. Писал и преподавал в разных университетах - в Париже, Хельсинки, Стокгольме, Станфорде. Сейчас я “приглашенный исследователь” в Дэвисовском центре русистики в Гарварде. Следующий семестр собираюсь преподавать в Европейском университете в Петербурге; мой курс называется “Социология религии и филология революции”. Пишу книгу о русских сектах и их восприятии в русской литературе.

Термин “интеллектуальный роман” был изобретен в 1924 году Томасом Манном. Интеллектуальный роман - это не роман для интеллектуалов, а культурно-историческая эссеистика, вызывающая всеобщий интерес (Томас Манн придумал этот термин, говоря о “Закате Европы” Шпенглера). В Советском Союзе 70 - 80-х годов подобную роль играли книги Эйдельмана и Лотмана. В России самые блестящие интеллектуальные романы пишет Александр Эткинд.

Первая книга Александра Эткинда “Эрос невозможного: История психоанализа в России” (СПб.: Медуза, 1993, 2-е изд.: М.: Прогресс-Комплекс, 1994) представляла собой серию захватывающих биографических очерков, героями которых выступали выходцы из России, соприкоснувшиеся с психоаналитическим движением. Книга вдребезги разбивала устоявшееся мнение, согласно которому фрейдизм чужд русской культуре.

Новый, только что вышедший сборник статей Эткинда “Содом и Психея: Очерки интеллектуальной истории Серебряного века” (М.: ИЦ-Гарант, 1996) рассказывает о многообразных проектах массового преображения человека в России. сквозной сюжет книги - взаимоотношения мистики, эротики и политики.

МАТЕРИАЛ

Пересказывать содержание очерков Эткинда так же неэтично, как пересказывать детективный роман человеку, его не прочитавшему. Постараемся передать суть дела максимально обобщенно. “Эрос невозможного” и “Содом и Психея” образуют дилогию: из одной книги в другую переходят персонажи (например, Сабина Шпильрейн, ростовская еврейка, ставшая Музой четырех великих психологов XX века: Юнга, Фрейда, Пиаже и Выготского), переходят ситуации, проблемы и даже некоторые авторские рассуждения.

Связь работ подчеркнута игрой их заглавий, использующих антично-библейскую символику, которую так любила культура модерна. “Содом и Психея” - это гибрид двух устойчивых словосочетаний: “Содом и Гоморра” и “Амур и Психея”.

Психея - по античной легенде, человеческая душа, ищущая утраченную гармонию, неизменная героиня историй, рассказываемых Эткиндом, о ком бы ни шла речь. Причем в основных европейских языках именно слово “психея”, “psyche”, соответствует нашему “психика”, то есть обозначает предмет изучения в психологии и психоанализе. Итак, первая постоянная тема Эткинда - психология и психоанализ как формы культурного творчества; наука как самовыражение человеческой души.

Вторая и третья постоянные темы совмещаются в одном слове: “Содом”. Содом греховный город, погибший по воле Бога, стал метафорическим обозначением русского Серебряного века с легкой руки Ахматовой. Но слово “Содом” имеет и другой, переносный, смысл, подробно раскрываемый в очерках Эткинда: это особая ценностная ориентация, связанная с жестким разделением духовного и телесного, отвращением от естественных потребностей человека и желанием заменить природу культурой. Такое значение придал слову “Содом” Василий Розанов в своей книге “Люди лунного света”, где, как доказывает Эткинд, Розанов совершенно по-фрейдовски решает проблему “сексуальность и культура”. В этом значении “Содом” близок понятию “Эрос невозможного”. Если учесть, что Эрос и Амур - одно и то же, становится очевидным, что названия двух книг Эткинда сцепляются в замкнутый круг.

Две части дилогии распутывают один и тот же историко-культурный клубок, но с разных концов и в разном порядке. В “Эросе невозможного” главной нитью служила история психоанализа, поэтому русская культура конца XIX - начала XX века представала в своих связях с западной культурой того же периода. В “Содоме и Психее” ведущей нитью служит “содомская тенденция”, поэтому русский Серебряный век выступает здесь в неразрывной связи с предшествующими и последующими эпохами русской культуры. Владимир Соловьев, Александр Блок и Григорий Распутин оказываются включены в длинную череду поразительных фигур, между которыми обнаруживается идейная преемственность. Открывает эту череду скопец и камергер Алексей Еленский, создавший в начале XIX века проект тоталитарного переустройства России под контролем скопцов. Закрывает ее философ-марксист Эвальд Ильенков, культовый персонаж поколения “шестидесятников”, рекламировавший блестящие результаты обучения слепоглухонемых, чтобы доказать возможность искусственного формирования человеческой психики (при этом он забывал упомянуть, что его подопечные не были слепоглухонемыми от рождения).

Среди сюжетных линий, переплетающихся в “Содоме и Психее”, нельзя не выделить одну, может быть, самую яркую. Это - история русского сектантства.

“Культура Серебряного века насыщена то явными, то смутными, то скрытыми отсылками к опыту русских сектантов. Секты по-своему решали те же проблемы русской жизни, на которых сосредотачивались интеллигентские салоны и политические партии. Ответы сект были иными; но они принимались в расчет, в них была подлинность, а для иных - и сакральность. Сектанты сочетали свой духовный поиск то с промискуитетом, то с гомоэротизмом, то с кастрацией, но почти всегда - с той сосредоточенностью на проблемах пола и смерти, которая была так важна для высокой русской культуры”.

СТИЛЬ

Интеллектуальный роман можно написать едва ли не о чем угодно: можно о Святом Граале, а можно об истории гигиены. Жанрообразующим моментом тут является не материал, а подход к материалу, способ его обработки короче, стиль. Лексикон и синтаксис остаются личным делом автора. Важно другое. Автор должен взломать рамки восприятия объекта, принятые в кругу специалистов, и рассмотреть материал с “общечеловеческой” точки зрения. “Общечеловеческая” точка зрения всегда расположена дальше от объекта, чем точка зрения специалиста, и потому дает больший угол обзора: объект становится виден в гораздо более широком контексте. С “общечеловеческой” позиции специалист всегда оказывается близорук; с позиции специалиста “общечеловеческая” точка зрения всегда оказывается либо “дилетантской” (если результат исследования отвергается), либо “междисциплинарной” (если результат принимается).

Работы Александра Эткинда безусловно признаются специалистами. Эткинд успешно строит академическую карьеру как филолог. Но любим мы его “не только за это” - и даже по преимуществу не за это.

Психоанализ, сексуальные эксперименты, мистика - характерный тематический диапазон уличных книжных лотков в современной России. Объектами своих исследований Эткинд выбирает “запретные плоды” - это очевидно. Менее очевидно, что главным запретным плодом является стиль Эткинда. Ибо стиль этот подчиняется той же логике снятия социальных и культурных запретов, что и тематика эткиндовских работ.

“Вряд ли для человека есть что-то более интересное, чем чувства других людей”. С этой фразы начинается книга Эткинда “Содом и Психея”. Общечеловеческое суждение, на которое имеет право всякий человек; более того, способность к подобным суждениям и создает человеческую цивилизацию. Но для российского культурного читателя возрастом от 30 лет и выше в этой фразе есть нечто скандальное. Ее место - либо в школьном сочинении, либо в самоотчете одинокого мыслителя, но только не в историко-культурном исследовании, претендующем на серьезность, система жанровых ожиданий - еще один результат советской власти, приравнявшей “общечеловеческую” точку зрения к “общенародной” и привившей социуму устойчивый болевой рефлекс на публичное высказывание собственного мнения. Единственно возможным выходом для людей, желавших мыслить, был уход в узкопрофессиональную сферу. В 70-х годах, на которые пришлась юность Эткинда, такой уход приобрел черты аскетической доблести. Ярость самоутверждений гуманитариев брежневской эпохи была прямо пропорциональна закрытости их сообществ и микроскопичности их зрения. Но гордая позиция аскетов, выражаемая старинным девизом “Прочь, непосвященные!”, фатально вписывалась в основной закон жизни советского человека, сформулированный Жванецким: “Что охраняешь, то имеешь и еще с друзьями делишься”.

Социальная замкнутость формировала соответствующий сверхакадемическии стиль. Он предполагал полное игнорирование внешнего мира: молчаливое допущение “Советской власти не существует” естественным образом перерастало в посылку “Человеческого общества не существует”. Технически стиль строился на главенствующей роли подтекста. Сноски преобладали (иногда даже количественно) над основным текстом, умолчания и многозначительные намеки - над внятным и развернутым обсуждением событий, лиц и проблем. Привычка - вторая натура: даже когда можно стало писать иначе, очень немногие из блестящих русских гуманитариев-”семидесятников” убедительно воспользовались этой возможностью. Они не могли, не умели и не хотели - в данном случае (как и во многих других) это одно и то же.

Александр Эткинд мог, хотел и сумел. В этом отношении он отличается от большинства своих сверстников и “старших братьев” (нынешних 40-50-летних) и напоминает авторов, широко заявивших о себе в 60-е годы: Аверинцева, Баткина, Гуревича, Лотмана, Чудакову, Эйдельмана - короче, всех тех, кто вопреки цензурному давлению поставлял интеллектуальные романы образованной публике в брежневскую эпоху. Разница между ними и Эткиндом состоит, разумеется, в тематике, разумеется, в гораздо большей прямоте высказывания, но, кроме того, - в методологии анализа. Сегодняшний инструментарий Эткинда представляет собой вполне привычную на Западе, но все еще редкую (и потому особенно ценную) в России комбинацию из психоанализа, интертекстуального анализа и исторической социологии. Чтобы оценить пропасть, отделяющую Эткинда от предшественников, достаточно процитировать любимую ученицу Лотмаца Марию Плюханову: “Едва ли не единственным идейным врагом Лотмана был психоанализ, который он изгнал из гуманитарной сферы”. Профессиональный психологи квалифицированный филолог, Эткинд знает цену и психоанализу, и филологии. Он спокойно констатирует: “Психоанализ оставляет человеку больше свободы от текста, чем филология <…> Филолог, имеющий дело с законченным текстом и, как правило, с завершенной жизнью, строит более тоталитарные модели”.

ПОСТМОДЕРН

Итак, книги Эткинда в равной мере рассчитаны на восприятие специалистов и на широкую аудиторию. В столь же равной мере они рассчитаны и на русского, и на западного читателя. (”Эрос невозможного” уже издан по-французски и по-немецки, переводится на английский и шведский, можно не сомневаться, что последуют и другие переводы.) Такая двусторонняя ориентация называется “двойное кодирование” и является, вероятно, самым известным программным принципом постмодернизма.

В России соединенные усилия умных и не очень умных критиков за несколько лет сделали “постмодернизм” понятием, избитым до невыносимости и почти синонимичным понятию “цинизм”. Эткинда никак не назовешь циником: он - скептик. Он подыскивает подходящие инструменты для объяснения странных и пугающих фактов, но он не верит в универсальные объяснения и универсальные доктрины. Он избегает слова “постмодернизм”, предпочитая другое слово: “постмодерн”. Пост-модерн по Эткинду - мирное рыночное сосуществование разнообразных культурных возможностей, каждая из которых имеет ограниченную сферу применения. Один из друзей Анны Ахматовой, Борис Анреп, называл Россию “страной религиозного и политического бреда”. Книга Александра Эткинда “Содом и Психея” - это книга о России религиозного и политического бреда, написанная для новой, еще гипотетической России - России пост-модерна.